О гуманизме
Сегодня с утра проснулся в плохом настроении. Чтобы развеяться, взял в руки томик Шендеровича - и на случайно раскрытой странице нашел такое эссе:
Прочитав эссе, я окончательно проснулся, но немного обиделся на Шендеровича за циничный текст. Конечно, сатирик не морализирует, он высмеивает или горько улыбается, и тут Шендерович в своем репертуаре. Но этому тексту не хватает доли гуманизма, морального критерия.
Я когда-то уже сформулировал для себя такой критерий, и он недалек от текста Шендеровича. Все, что возвышает человека, его веру и мечты, что увеличивает ценность человеческой личности и индивидуальности - то ДОБРО. Все, что унижает человека, умаляет его значение и вселяет неверие в себя, заставляет его подчинятся инстинктам и жить на "автопилоте", что уменьшает ценность человеческой личности и индивидуальности - то ЗЛО.
Народ, уважающий человека, нужно любить. Народ, уничтожающий человека, должен немедленно изменить такое отношение к человеку или быть расщепленным на отдельные личности и исчезнуть с лица земли во имя добра и справедливости.
Не люблю народ
Что, слышали! Не люблю народ!
Впрочем, храбрись не храбрись, а написал такое -- и стало не по себе.
Как раньше -- от слов "не люблю КПСС". Шутка ли! Любовь к народу -- ведь это
и есть тот эталонный метр, которым измеряется добропорядочность отдельного
субъекта.
Любишь народ? Скажи громче, не стесняйся!
Что ж, поклясться в этом большом и чистом чувстве не забыл еще ни один
политик -- от Нерона до депутата райсовета все как один любят. Политики,
впрочем, имеют дело со статистическими величинами -- с массами, так сказать.
Поэтому и любовь их носит довольно прикладной характер.
И вообще, в любви к массам есть раздражающая расплывчатость, которую не
приведи бог конкретизировать. Когда самец-производитель покрывает все стадо,
это не любовь. Это что-то другое.
Но бог с ними, с политиками. А вот лично я совершенно бескорыстно народ
не люблю. Для тех, кто понял меня неточно, специально поясню: не люблю любой
народ.
Русский не люблю очень. Еврейский -- терпеть не могу. Даже от малого,
корякского, бросает в дрожь.
Взамен готов попробовать полюбить каждого отдельно взятого индивида. И
этого, икающего за ларьком? И этого. Но в отдельности от статистических
величин.
Когда я слышу слово "народ", моя рука тянется к валидолу.
Икающего за ларьком можно отпоить, вымыть с мылом и почитать ему на
ночь адаптированный для детей пересказ Библии. В одном случае из ста, при
благоприятном расположении звезд, он впоследствии что-нибудь такое осознает
и перейдет с портвейна на сухое. Индивид в принципе способен на восхождение.
У народных масс эта самая масса слишком велика для восхождения наверх. Зато
для лавинообразного схода вниз -- в самый раз.
Поэтому Гете и Гейне идут поштучно, а счет кричавших "хайль" шел на
миллионы. И в любом языке пропорции будут те же.
Народ не способен написать "Божественную комедию" -- зато может изгнать
с родины ее автора, а потом много веков подряд им гордиться.
Народ присваивает себе гениев. Нашему среднестатистическому
соотечественнику чрезвычайно важно, например, что Толстой, которым гордится
весь мир, -- русский! Нашего среднестатистического соотечественника это
самоутверждает.
Когда человека хотят надуть, ему льстят.
Но чтобы успешно польстить индивиду, надо хоть мало-мальски знать его
тайные "клапаны", о чем предупреждал однокашников еще принц Гамлет. Тут
легко ошибиться...
А льстить народу -- нет ничего проще! Текст имеется даже в ожеговском
словаре русского языка. И как раз на слове "народ". "Советский н. --
н.-герой, н.-созидатель". "Великий русский н."
Замените, по обстоятельствам, "советский" на "немецкий", а "русский"
на, скажем, "полинезийский" -- и вперед, в большую политику. "Н." ждет вас!
Отечеством, предупреждал Дюрренматт, называют государство, когда надо
проливать за него кровь. По аналогии: великим, трудолюбивым, мудрым и еще уж
бог знает каким народом называют жителей этого государства, когда их надо в
очередной раз надуть. Уж сколько раз твердили миру!.. АН глядь: снова -- не
один человек, а сразу миллионы раздулись от самодовольства и готовы к
употреблению.
Но откуда эта восторженная готовность личности расслабиться и получать
удовольствие от слияния с массой себе подобных? Или человеку мало самого
себя? Или срабатывают атавистические, пещерного происхождения механизмы:
когда вместе со всеми, то в безопасности?
Бог весть. Только весь опыт цивилизации показывает: как раз вместе со
всеми-то и опаснее во сто крат! Все полеты в исторические пропасти, какие
помнит человечество, совершались коллективно, с флагами и предметами культа,
с криком "ура".
Даже колбаса -- и та бывает отдельной, а венцу творения сам бог велел.
И уж точно: во все времена, а в смутные в особенности, надежда -- на
отдельного человека. На миллионы отдельных людей. На атеистов и верующих,
кадетов и социалистов -- лишь бы каждый осознавал себя личностью,
суверенитет которой в конечном счете важнее суверенитета страны; осознавал
-- человеком, а не крупицей народа, воином Аллаха, солдатом партии,
проводником идей чучхе...
* * *
Что, слышали! Не люблю народ!
Впрочем, храбрись не храбрись, а написал такое -- и стало не по себе.
Как раньше -- от слов "не люблю КПСС". Шутка ли! Любовь к народу -- ведь это
и есть тот эталонный метр, которым измеряется добропорядочность отдельного
субъекта.
Любишь народ? Скажи громче, не стесняйся!
Что ж, поклясться в этом большом и чистом чувстве не забыл еще ни один
политик -- от Нерона до депутата райсовета все как один любят. Политики,
впрочем, имеют дело со статистическими величинами -- с массами, так сказать.
Поэтому и любовь их носит довольно прикладной характер.
И вообще, в любви к массам есть раздражающая расплывчатость, которую не
приведи бог конкретизировать. Когда самец-производитель покрывает все стадо,
это не любовь. Это что-то другое.
Но бог с ними, с политиками. А вот лично я совершенно бескорыстно народ
не люблю. Для тех, кто понял меня неточно, специально поясню: не люблю любой
народ.
Русский не люблю очень. Еврейский -- терпеть не могу. Даже от малого,
корякского, бросает в дрожь.
Взамен готов попробовать полюбить каждого отдельно взятого индивида. И
этого, икающего за ларьком? И этого. Но в отдельности от статистических
величин.
Когда я слышу слово "народ", моя рука тянется к валидолу.
Икающего за ларьком можно отпоить, вымыть с мылом и почитать ему на
ночь адаптированный для детей пересказ Библии. В одном случае из ста, при
благоприятном расположении звезд, он впоследствии что-нибудь такое осознает
и перейдет с портвейна на сухое. Индивид в принципе способен на восхождение.
У народных масс эта самая масса слишком велика для восхождения наверх. Зато
для лавинообразного схода вниз -- в самый раз.
Поэтому Гете и Гейне идут поштучно, а счет кричавших "хайль" шел на
миллионы. И в любом языке пропорции будут те же.
Народ не способен написать "Божественную комедию" -- зато может изгнать
с родины ее автора, а потом много веков подряд им гордиться.
Народ присваивает себе гениев. Нашему среднестатистическому
соотечественнику чрезвычайно важно, например, что Толстой, которым гордится
весь мир, -- русский! Нашего среднестатистического соотечественника это
самоутверждает.
Когда человека хотят надуть, ему льстят.
Но чтобы успешно польстить индивиду, надо хоть мало-мальски знать его
тайные "клапаны", о чем предупреждал однокашников еще принц Гамлет. Тут
легко ошибиться...
А льстить народу -- нет ничего проще! Текст имеется даже в ожеговском
словаре русского языка. И как раз на слове "народ". "Советский н. --
н.-герой, н.-созидатель". "Великий русский н."
Замените, по обстоятельствам, "советский" на "немецкий", а "русский"
на, скажем, "полинезийский" -- и вперед, в большую политику. "Н." ждет вас!
Отечеством, предупреждал Дюрренматт, называют государство, когда надо
проливать за него кровь. По аналогии: великим, трудолюбивым, мудрым и еще уж
бог знает каким народом называют жителей этого государства, когда их надо в
очередной раз надуть. Уж сколько раз твердили миру!.. АН глядь: снова -- не
один человек, а сразу миллионы раздулись от самодовольства и готовы к
употреблению.
Но откуда эта восторженная готовность личности расслабиться и получать
удовольствие от слияния с массой себе подобных? Или человеку мало самого
себя? Или срабатывают атавистические, пещерного происхождения механизмы:
когда вместе со всеми, то в безопасности?
Бог весть. Только весь опыт цивилизации показывает: как раз вместе со
всеми-то и опаснее во сто крат! Все полеты в исторические пропасти, какие
помнит человечество, совершались коллективно, с флагами и предметами культа,
с криком "ура".
Даже колбаса -- и та бывает отдельной, а венцу творения сам бог велел.
И уж точно: во все времена, а в смутные в особенности, надежда -- на
отдельного человека. На миллионы отдельных людей. На атеистов и верующих,
кадетов и социалистов -- лишь бы каждый осознавал себя личностью,
суверенитет которой в конечном счете важнее суверенитета страны; осознавал
-- человеком, а не крупицей народа, воином Аллаха, солдатом партии,
проводником идей чучхе...
* * *
Прочитав эссе, я окончательно проснулся, но немного обиделся на Шендеровича за циничный текст. Конечно, сатирик не морализирует, он высмеивает или горько улыбается, и тут Шендерович в своем репертуаре. Но этому тексту не хватает доли гуманизма, морального критерия.
Я когда-то уже сформулировал для себя такой критерий, и он недалек от текста Шендеровича. Все, что возвышает человека, его веру и мечты, что увеличивает ценность человеческой личности и индивидуальности - то ДОБРО. Все, что унижает человека, умаляет его значение и вселяет неверие в себя, заставляет его подчинятся инстинктам и жить на "автопилоте", что уменьшает ценность человеческой личности и индивидуальности - то ЗЛО.
Народ, уважающий человека, нужно любить. Народ, уничтожающий человека, должен немедленно изменить такое отношение к человеку или быть расщепленным на отдельные личности и исчезнуть с лица земли во имя добра и справедливости.