Рассказы Роберта Симоновского
Роберт Симоновский - друг и ровесник моего 60-летнего отца.
Папе очень понравились рассказы Симоновского, которые раньше нигде не публиковались. Папа сам набрал два рассказа (есть больше) с машинописного текста и попросил разместить в интернете. А еще написал такое вот предисловие:
Невыдуманные рассказы Роберта Симоновского – это в полном смысле слова рассказы о событиях, реально происходивших с их автором. Есть художественные произведения, в которых вымысел воспринимается как реальность; здесь, скорее,- наоборот, настолько ярко ощущается естественная художественность мировосприятия рассказчика, его свежесть и красота. Литература может и не быть профессией, но хорошая литература всегда выходит на уровень присущих только ей, литературе, профессиональных качеств.
Мы переживаем трудное и, что уж!- весьма гадкое время. Сейчас – такая свежесть и красота нередко теснятся, затираются профессионализмом не в лучшем смысле. Да и сами описываемые события, их порой наивное и постольку чистое, душевно неиспорченное “звучание” рядом с грязью нынешней житейской ”какофонии”, на мой взгляд – уже ценность.
Я желаю своим ровесникам радости окунуться на несколько минут в эту атмосферу свежести и чистоты вопреки всем нечистотам. А молодым читателям – я желаю задуматься о том, что в прошлом, которое уходит вместе с нами,- очень возможно, было нечто такое, что было бы очень жалко потерять совсем.
Шеляженко Вадим Анатольевич, друг автора.
Киев. Тел.518-21-17.
САШКА МАЗУРОВ
Наша геологоразведочная партия стояла в небольшом посёлке Горной Шории. Я работал старшим геофизиком отряда. Была ранняя весна, было как раз то время, когда в спешке и суматохе формируются отряды, когда они запасаются необходимыми на лето приборами и оборудованием, и один за другим отправляются в тайгу.
База партии напоминала в эти дни растревоженный улей. Начальника партии, завхоза, завскладом спецаппаратуры разрывали на части. Каждый начальник отряда старался получить как можно скорее и как можно в большем количестве всё, что ему причитается. На мне лежала обязанность получить спецаппаратуру и всё, что требовалось к ней: сухие элементы и батареи, радиолампы, счётчики Гейгера-Мюллера,эталоны, пробки Грачёва и многое, многое другое. Всем этим хозяйством заведовал Сашка Мазуров.От его широкоскулого лица, покрытого едва заметными оспинками,веяло тем, порою наигранным, превосходством,которое накладывает печать лет. Он смотрел на нас если и не свысока, то никогда и не ставил себя на один уровень с нами. И хотя он был лет на восемь-десять старше любого из нас – его почему-то все называли по имени.
Его склад располагался в небольшой, снятой в аренду, избе. Я был там частым гостем. Зная по опыту прошлых лет, что в разгар сезона получить питание для приборов или запасные детали невообразимо трудно,я всякими правдами и неправдами старался как можно больше урвать весной. Позже,в разгар лета, начальник партии удивлялся: "Почему это со всех отрядов так и сыплются заявки на батареи, счётчики, лампы, а Симоновский молчит?". Сашка ухмылялся в ответ: "Симоновский, как бурундук,умеет делать запасы!".
Впрочем, запасы было делать не так-то трудно.
Я приходил на склад к Сашке, стараясь выбрать то время, когда там никого не было.
- Саш, а Саш,дай два десятка элементов…
- Ты уже получил восемьдесят штук!
- Ну и что? Для ровного счёта. До сотни. Дай?..
- Нету у меня. Кроме тебя – ещё четыре отряда и каждому нужно дать.
Зная слабость Сашки, я шёл в магазин, брал бутылку водки и возвращался назад.
- Ты чего пришёл? - встречал он меня вопросом.
- Дай накальных элементов...
- Я же тебе сказал... - начинал было Сашка и замолкал,увидев мой оттопыренный карман,по которому я многозначительно похлопывал ладонью.
- Заходи! Двадцать я тебе всё равно не дам,а десять – чёрт с тобою – бери!
- Двадцать.
- Десять. И не больше.
Мы садились за стол и быстро опорожняли бутылку.
- Сашка,давай двадцать! Не один чёрт,что ли?
- Ага! Дай тебе двадцать, ты ещё что-нибудь захочешь!
- Да. Мне бы ещё счётчиков и хоть пару секундомеров.
- А ещё что? – спрашивал Сашка не без иронии.
- А ещё анодных батарей десятка два-три.
- А совесть у тебя есть?
- Есть,- отвечал я,вынимая из-за пазухи вторую бутылку.
Кончалось это тем,что я наполнял вьючную сумку всем,что хотел получить и, довольный, уходил от Сашки.
- Только никому ни слова!- провожал он меня.
Но всего полученного было всё же мало и поэтому мои посещения Мазурова повторялись изо дня в день, до самого выхода в тайгу.
В один из особо ласковых весенних дней, когда светило солнце и кругом блестели лужи, но не те,осенние, серые лужи, навевающие грусть и тоску,а чистые, новорождённые лужи, в которых играло солнце и отражалась синева неба, я зашёл с одним из наших молодых техников к Сашке.
- Саша,выручай,горим! Завтра выходим,а у меня со счётчиками неувязка. Штучек бы сорок,а?
- Ну заходите,- приглашал он нас,зная,что мы пришли не с пустыми руками.
Я ставил на стол бутылку. Саша зажигал спиртовку, ставил на самодельную треножку махонькую сковородку и жарил на ней лук. Мы с товарищем сидели у стола и наблюдали,как он по-хозяйски чистил луковицы, собирая аккуратно шелуху со стола в ладонь и сбрасывая её в угол избы,где стоял веник; как он, не спеша, крошил лук и потом, не переставая,ворочал его ножом, чтобы ни одна луковинка не пережарилась, ни одна не осталась сырой. Приятный запах разносился по избе, мы глотали слюнки.
- Хватит тебе! Давай уже...
- А вы не спешите. Вот поджарю как надо, и начнём.
Наконец лук был готов.Пока я разливал по стаканам водку, Сашка слазил под кровать и вытащил оттуда литровую баночку с солёными груздями.
- Да это же королевская закуска!-воскликнул мой напарник.
- Надо уметь делать запасы,-нравоучительно изрёк Саша.-ты вот у него поучись!-указал он на меня.
Рабочий день кончался и мы не спешили покидать этот укромный уголок. Володя (так звали моего товарища) уже дважды бегал в магазин за добавкой. Уже были забыты и счётчики,и всё остальное,а мы,отдавшись во власть хмелю,проводили время в праздных разговорах.
Саша тихонько запел. Я подхватил слова знакомой песни. Володя молчал.
- Ты чего не поёшь?-спросил его Саша.
- Девушка не пишет...
- Эх вы,молодёжь, молодёжь!-вздохнул Сашка. Он помолчал немного,как бы собираясь с мыслями,а потом продолжал:
- Вот вы всё ищете чего-то необыкновенного, влюбляетесь, мучаетесь и думаете, что так и должно быть в жизни. Всё это молодость! Вот у меня баба: не красавица и не урод. Баба как баба. Зачем мне любовь? Баба не для любви нужна в доме,а для хозяйства. Она у меня и обед сготовит так,как не каждая сможет, она на зиму и грибов засолит, и кадушку капусты нашинкует, и в избе приберёт, и постель мягко постелит… Это главное! А любовь… Это только в книгах красиво про неё написано, а в жизни всё проще. Вы не перебивайте меня – остановил он нас,заметив, как нам страшно хотелось высказать свою точку зрения.- Я знаю, ЧТО вы сейчас запоёте! Это в вас молодость говорит. А поживёте с моё и вспомните когда-нибудь этот разговор. Вот мой совет вам: выбирайте себе не красавицу жену, а жену-хозяйку. Красота - это явление временное, а если баба не умеет вести хозяйство, то и красота её вам опротивеет. Вот, подумайте об этом.
Мы всё-таки не соглашелись с ним, так как действительно были молоды, так как на самом деле были наивны и так как нам ещё хотелось (очень хотелось!) смотреть на мир сквозь розовые очки. Сашка саркастически улыбался, слушая наш лепет и,провожая нас, сказал:
- А всё-таки вы подумайте над тем, что я вам говорил, пока не поздно. Чтобы потом жалеть не пришлось.
Быстро пролетело лето. Мы готовились к переезду на зимние квартиры – в Новосибирск, но нас постигло разочарование: пятерых геофизиков, в число которых попал и я, решено было оставить на зиму в глухой деревушке, для ремонта аппаратуры.
Скука стояла страшная. Мы кое-как дотягивали до четырёх часов, а вечером пили водку и играли в преферанс. Изредка ходили в клуб на танцы. Других развлечений здесь не было.
Так прошло месяца полтора-два, как вдруг мы получили телеграмму,что к нам едет Мазуров для приёмки аппаратуры. Это известие обрадовало нас, так как всегда приятно встретить знакомого человека, и так как оно хоть на какое-то время внесло бы разнообразие в нашу монотонную жизнь. А через несколько дней мы все вышли к небольшому аэродрому на встречу с Сашкой.
Надо ли говорить, что в этот вечер нам было не до работы. Мы потащили его к себе, в ту единственную комнату, которая была для нас и рабочим кабинетом, и столовой, а для некототых и спальней, и усадили его за стол. Стол наш не блистал закусками, но зато сверкал водочными бутылками.
Когда были рассказаны все новости, привезенные Сашкой из Новосибирска, когда мы выложили все свои новости – начались песни. Кто-то бренчал на гитаре, а мы орали,стараясь перекричать один другого. Каких только песен мы не пели! Казалось, мы перебрали всё, что только можно спеть в этой пьяной компании. Наконец мы добрались до репертуара Клавдии Шульженко. Гитара бренчала, рискуя остаться без струн, а мы орали:
- В запылённой! связке! старых! писем!
Мне случайно! встретилось! одно!
Но вдруг гитара смолкла. Это Саша положил руку на струны.
- Постойте. Не кричите. Эту песню не так надо петь...
Это было сказано совсем тихим голосом: голосом, никак не вязавшимся с нашей разгульной компанией, но почему-то этот тихий голос подействовал на нас, как ведро воды на разбушевавшихся собак. Вмиг все замолчали. Саша тихонько перебирал струны.
- В запылённой связке старых писем... - начал он.
Он не пел. Это, скорее, была мелодекламация. Саша нараспев произносил слова под аккомпанимент гитары, и глаза его были устремлены куда-то вдаль…
- ...Мне случайно встретилось одно…
- Так ты же не поёшь! Ты же...- начал было Володька, но на него шикнули и он замолчал.
- ...Где строка, похожая на бисер,
расплыпась в лиловое пятно...
Он не видел нас в ту минуту. Он видел ТО письмо, с ТОЙ строкой, омоченной слезами ТОЙ, неизвестной нам женщины…
-...Что же мы тогда не поделили...- не сказал,а выдохнул он из груди.
-...Разорвав любви живую нить,
И зачем листам под слоем пыли
Счастье наше отдали хранить?
Но глубоко вздохнул, набрав воздуха в грудь:
- Хранят так много дорогого
Чуть пожелтевшие листы,
Как будто всё вернулось снова,
Как бу...
Саша оборвал песню, не окончив слова. Тихонько прислонил гитару к столу и, не подымая глаз, произнёс:
- Так надо... Так надо её петь... А вы!.. Ну, наливай, что ли! Осталось там что-нибудь?
ЛУННЫЙ КАМЕШЕК
Ночь. Хмурое и тяжёлое небо опустилось на землю. Был совсем небольшой морозец. Крупными хлопьями падал снег и медленно оседал на заборах, на крышах, на ветвях деревьев.
Я бродил по опустевшим улицам и не спешил выходить к главной площади города, где стояла огромная,вся в огнях, ёлка. Мне хотелось выйти к ней минут за пять до боя курантов...
Было тридцать первое декабря 19.. года.
Из репродукторов неслись радостные новогодние мелодии, во всех окнах горел свет, весь мир готовился к встрече Нового года.
А я тосковал.
Но это была не та, жгучая, доводящая до безумия, тоска; это была какая-то щемящая, сладкая грусть...
Мне не хотелось встречать Новый год в шумной компании, не хотелось видеть раскрасневшиеся от вина и танцев лица своих товарищей, не хотелось вообще видеть людей, но в то же время и тянуло к ним. Мне хотелось побыть одному, но я знал, что когда я подойду к ёлке, там наверняка будут люди, и я ждал этой минуты.
А если – нет? Если ровно в двенадцать часов все будут сидеть за столами в кругу своих семей, своих товарищей и я один выйду на опустевшую площадь?… Конечно, после полуночи, когда уже будет провозглашён не один тост, когда веселью станет тесно в душных комнатах – оно шумною толпою вырвется на улицу, на морозный воздух, к главной ёлке города, но ровно в двенадцать часов… Есть ли ещё такие, как я?
И мне представилось: стрелки часов отсчитывают последние секунды Старого года, во всех окнах, за всеми столами подымают бокалы, а я стою недвижимо, совершенно один, на огромной пустой площади и смотрю на застывшую ёлку. Нигде ничто не шелохнётся, не раздастся ни единый звук, мир замрёт в последнюю минуту Старого года и потом ночную тишину нарушит мерный и торжественный бой курантов…
Бом!.. Бом!.. Бом!..
Эта картина так ясно предстала перед моим мысленным взором,от неё повеяло такой безысходной отрешённостью, таким одиночеством, что я непроизвольно ускорил шаг.
Вот последняя улица, последний поворот, и впереди показалась огромная новогодняя ёлка.
О нет, площадь не пустовала!
Тут были самого различного возраста дети, тут были влюблённые парочки, тут были пожилые пары и даже пенсионеры, и все они, забыв о возрасте, бегали, носились вокруг ёлки, играли в снежки, катались с ледяных гор, словом, дурачились так, как только может дурачиться в новогоднюю ночь и стар, и млад.
Особенное оживление царило у большой ледяной горы, взлезть на которую было не так-то легко, но зато спуститься – в один миг! Забавно было видеть, как немолодая пара взбиралась на вершину, как муж помогал своей жене, сам поминутно скользя и падая, как они, смеясь, достигали, наконец, вершины и она садилась на лёд, а он, желая прокатиться с шиком, стоя на ногах, не удерживался и падал на склон и они, скользя и вертясь, неслись бесформенным клубком вниз, под дружный хохот толпы. А гору уже штурмовали со всех сторон всё новые и новые любители острых ощущений. Смех, хохот, женский визг, гогот мужчин – всё это сливалось в какую-то жизнерадостную какофонию.
Я стоял в стороне и издали наблюдал за этим людским муравейником. Их веселье передалось и мне, грусть ушла куда-то глубоко и хотелось броситься в толпу и кричать, и смеяться, и радоваться встрече с Новым годом.
Кто-то приглушённо засмеялся возле меня. Я оглянулся. Рядом со мной стояла небольшого роста миловидная девушка, лет семнадцати. В её грустных глазах вспыхнула и тотчас же погасла искорка веселья, и тут она обернулась в мою сторону. Наши взгляды встретились. Я невольно протянул ей руку:
-Пойдём!..
И мы бросились – рука в руке – в людской водоворот. Мы летели с ледяной горки, мы бегали вокруг ёлки, мы перекидывались снежками.
- Берегись! – кричал я и запускал в неё снежком.
Она легко увёртывалась в своей коротенькой шубке, лицо её разрумянилось, шапка-ушанка съехала набок, чёрный локон закрывал глаза, но она не замечала этого и бросала в меня снежок за снежком. Потом мы снова бросались к ледяной горке и скользили вниз в бесконечном потоке крутящихся и падающих тел.
Толпа потихоньку редела, а веселье не прекращалось. Но вот музыка,несшаяся к ёлке со всех сторон площади, смолкла. Вмиг прекратился шум. Все застыли в напряжённом ожидании.
- С Новым годом, товарищи! С новым счастьем! –зазвучал голос,и часы на Спасской башне начали свой перезвон.
Мы стояли друг перед другом, с ног до головы облепленные снегом.
- С Новым годом!- произнёс я и поцеловал её в щёку.
- Спасибо... - чуть слышно прошептала она и неумело прикоснулась к моей щеке губами. И снова в её глазах мелькнула и пропала яркая искорка.
А вокруг ёлки опять царило веселье и снова звучала светлая и радостная музыка. Но нас уже не влекло в толпу, и, взявшись за руки, мы пошли бродить по городу.
Снегопад давно кончился. Небо очистилось, и яркие кристаллики звёзд только подчёркивали глубину его.
Всё это было похоже на сказку. Сказочной была ночь, сказочной была эта неожиданная встреча. Сказочна была она сама – эта фея, с загадочной искринкой в глазах. Было странно, что я не спросил сразу её имени, а теперь мне казалось это неудобным; странно, что мы перешли сразу на «ты».
Я понимал, что она неспроста вышла одна в эту новогоднюю ночь, но не хотел её расспрашивать ни о чём и не хотел говорить о себе. На душе было радостно и светло, и не хотелось чужими и своими жалобами портить эти минуты. Она, видимо, чувствовала то же самое, что и я, и поэтому тоже ни о чём не расспрашивала меня. Мы болтали о чём угодно, только не о том, что у нас наболело на душе.
- Знаешь, какая у меня самая любимая звёздочка? – спросила она и указала на совершенно неприметную искринку близ созвездия Кассиопеи.
- А хочешь, я подарю тебе её?
- Как?! – рассмеялась она. – Ты же не достанешь!
- Ну и что ж! Пусть не достану. Но когда ты будешь смотреть на неё, вспоминай эту ночь и то, что я подарил тебе эту звёздочку.
- Хорошо... Я буду помнить об этом.
Некоторое время мы шли молча.
- А что же я подарю тебе? – вдруг спросила она,повернувшись ко мне, и замолчала,о чём-то задумавшись. Потом медленно достала из глубины потаённого карманчика крохотный свёрточек, развернула бумажку, и не её ладони оказалась маленькая молочная капелька.
- Что это? – спросил я.
- Это лунный камешек... Я всегда ношу его с собой. Говорят, он приносит счастье.
Она смотрела в свою ладонь на матовую капельку, потом протянула её мне:
- Хочешь?
- А ты? У тебя теперь не будет талисмана.
- У меня твоя звёздочка... Бери!
Мы долго ещё бродили по совершенно опустевшим улицам засыпающего города.
Скрипел снег под ногами.
С тех пор лунный камешек всегда со мной. Он не принёс мне счастья. Счастье было со мной и ушло от меня в ту необыкновенную новогоднюю ночь.
Папе очень понравились рассказы Симоновского, которые раньше нигде не публиковались. Папа сам набрал два рассказа (есть больше) с машинописного текста и попросил разместить в интернете. А еще написал такое вот предисловие:
Невыдуманные рассказы Роберта Симоновского – это в полном смысле слова рассказы о событиях, реально происходивших с их автором. Есть художественные произведения, в которых вымысел воспринимается как реальность; здесь, скорее,- наоборот, настолько ярко ощущается естественная художественность мировосприятия рассказчика, его свежесть и красота. Литература может и не быть профессией, но хорошая литература всегда выходит на уровень присущих только ей, литературе, профессиональных качеств.
Мы переживаем трудное и, что уж!- весьма гадкое время. Сейчас – такая свежесть и красота нередко теснятся, затираются профессионализмом не в лучшем смысле. Да и сами описываемые события, их порой наивное и постольку чистое, душевно неиспорченное “звучание” рядом с грязью нынешней житейской ”какофонии”, на мой взгляд – уже ценность.
Я желаю своим ровесникам радости окунуться на несколько минут в эту атмосферу свежести и чистоты вопреки всем нечистотам. А молодым читателям – я желаю задуматься о том, что в прошлом, которое уходит вместе с нами,- очень возможно, было нечто такое, что было бы очень жалко потерять совсем.
Шеляженко Вадим Анатольевич, друг автора.
Киев. Тел.518-21-17.
САШКА МАЗУРОВ
Наша геологоразведочная партия стояла в небольшом посёлке Горной Шории. Я работал старшим геофизиком отряда. Была ранняя весна, было как раз то время, когда в спешке и суматохе формируются отряды, когда они запасаются необходимыми на лето приборами и оборудованием, и один за другим отправляются в тайгу.
База партии напоминала в эти дни растревоженный улей. Начальника партии, завхоза, завскладом спецаппаратуры разрывали на части. Каждый начальник отряда старался получить как можно скорее и как можно в большем количестве всё, что ему причитается. На мне лежала обязанность получить спецаппаратуру и всё, что требовалось к ней: сухие элементы и батареи, радиолампы, счётчики Гейгера-Мюллера,эталоны, пробки Грачёва и многое, многое другое. Всем этим хозяйством заведовал Сашка Мазуров.От его широкоскулого лица, покрытого едва заметными оспинками,веяло тем, порою наигранным, превосходством,которое накладывает печать лет. Он смотрел на нас если и не свысока, то никогда и не ставил себя на один уровень с нами. И хотя он был лет на восемь-десять старше любого из нас – его почему-то все называли по имени.
Его склад располагался в небольшой, снятой в аренду, избе. Я был там частым гостем. Зная по опыту прошлых лет, что в разгар сезона получить питание для приборов или запасные детали невообразимо трудно,я всякими правдами и неправдами старался как можно больше урвать весной. Позже,в разгар лета, начальник партии удивлялся: "Почему это со всех отрядов так и сыплются заявки на батареи, счётчики, лампы, а Симоновский молчит?". Сашка ухмылялся в ответ: "Симоновский, как бурундук,умеет делать запасы!".
Впрочем, запасы было делать не так-то трудно.
Я приходил на склад к Сашке, стараясь выбрать то время, когда там никого не было.
- Саш, а Саш,дай два десятка элементов…
- Ты уже получил восемьдесят штук!
- Ну и что? Для ровного счёта. До сотни. Дай?..
- Нету у меня. Кроме тебя – ещё четыре отряда и каждому нужно дать.
Зная слабость Сашки, я шёл в магазин, брал бутылку водки и возвращался назад.
- Ты чего пришёл? - встречал он меня вопросом.
- Дай накальных элементов...
- Я же тебе сказал... - начинал было Сашка и замолкал,увидев мой оттопыренный карман,по которому я многозначительно похлопывал ладонью.
- Заходи! Двадцать я тебе всё равно не дам,а десять – чёрт с тобою – бери!
- Двадцать.
- Десять. И не больше.
Мы садились за стол и быстро опорожняли бутылку.
- Сашка,давай двадцать! Не один чёрт,что ли?
- Ага! Дай тебе двадцать, ты ещё что-нибудь захочешь!
- Да. Мне бы ещё счётчиков и хоть пару секундомеров.
- А ещё что? – спрашивал Сашка не без иронии.
- А ещё анодных батарей десятка два-три.
- А совесть у тебя есть?
- Есть,- отвечал я,вынимая из-за пазухи вторую бутылку.
Кончалось это тем,что я наполнял вьючную сумку всем,что хотел получить и, довольный, уходил от Сашки.
- Только никому ни слова!- провожал он меня.
Но всего полученного было всё же мало и поэтому мои посещения Мазурова повторялись изо дня в день, до самого выхода в тайгу.
В один из особо ласковых весенних дней, когда светило солнце и кругом блестели лужи, но не те,осенние, серые лужи, навевающие грусть и тоску,а чистые, новорождённые лужи, в которых играло солнце и отражалась синева неба, я зашёл с одним из наших молодых техников к Сашке.
- Саша,выручай,горим! Завтра выходим,а у меня со счётчиками неувязка. Штучек бы сорок,а?
- Ну заходите,- приглашал он нас,зная,что мы пришли не с пустыми руками.
Я ставил на стол бутылку. Саша зажигал спиртовку, ставил на самодельную треножку махонькую сковородку и жарил на ней лук. Мы с товарищем сидели у стола и наблюдали,как он по-хозяйски чистил луковицы, собирая аккуратно шелуху со стола в ладонь и сбрасывая её в угол избы,где стоял веник; как он, не спеша, крошил лук и потом, не переставая,ворочал его ножом, чтобы ни одна луковинка не пережарилась, ни одна не осталась сырой. Приятный запах разносился по избе, мы глотали слюнки.
- Хватит тебе! Давай уже...
- А вы не спешите. Вот поджарю как надо, и начнём.
Наконец лук был готов.Пока я разливал по стаканам водку, Сашка слазил под кровать и вытащил оттуда литровую баночку с солёными груздями.
- Да это же королевская закуска!-воскликнул мой напарник.
- Надо уметь делать запасы,-нравоучительно изрёк Саша.-ты вот у него поучись!-указал он на меня.
Рабочий день кончался и мы не спешили покидать этот укромный уголок. Володя (так звали моего товарища) уже дважды бегал в магазин за добавкой. Уже были забыты и счётчики,и всё остальное,а мы,отдавшись во власть хмелю,проводили время в праздных разговорах.
Саша тихонько запел. Я подхватил слова знакомой песни. Володя молчал.
- Ты чего не поёшь?-спросил его Саша.
- Девушка не пишет...
- Эх вы,молодёжь, молодёжь!-вздохнул Сашка. Он помолчал немного,как бы собираясь с мыслями,а потом продолжал:
- Вот вы всё ищете чего-то необыкновенного, влюбляетесь, мучаетесь и думаете, что так и должно быть в жизни. Всё это молодость! Вот у меня баба: не красавица и не урод. Баба как баба. Зачем мне любовь? Баба не для любви нужна в доме,а для хозяйства. Она у меня и обед сготовит так,как не каждая сможет, она на зиму и грибов засолит, и кадушку капусты нашинкует, и в избе приберёт, и постель мягко постелит… Это главное! А любовь… Это только в книгах красиво про неё написано, а в жизни всё проще. Вы не перебивайте меня – остановил он нас,заметив, как нам страшно хотелось высказать свою точку зрения.- Я знаю, ЧТО вы сейчас запоёте! Это в вас молодость говорит. А поживёте с моё и вспомните когда-нибудь этот разговор. Вот мой совет вам: выбирайте себе не красавицу жену, а жену-хозяйку. Красота - это явление временное, а если баба не умеет вести хозяйство, то и красота её вам опротивеет. Вот, подумайте об этом.
Мы всё-таки не соглашелись с ним, так как действительно были молоды, так как на самом деле были наивны и так как нам ещё хотелось (очень хотелось!) смотреть на мир сквозь розовые очки. Сашка саркастически улыбался, слушая наш лепет и,провожая нас, сказал:
- А всё-таки вы подумайте над тем, что я вам говорил, пока не поздно. Чтобы потом жалеть не пришлось.
Быстро пролетело лето. Мы готовились к переезду на зимние квартиры – в Новосибирск, но нас постигло разочарование: пятерых геофизиков, в число которых попал и я, решено было оставить на зиму в глухой деревушке, для ремонта аппаратуры.
Скука стояла страшная. Мы кое-как дотягивали до четырёх часов, а вечером пили водку и играли в преферанс. Изредка ходили в клуб на танцы. Других развлечений здесь не было.
Так прошло месяца полтора-два, как вдруг мы получили телеграмму,что к нам едет Мазуров для приёмки аппаратуры. Это известие обрадовало нас, так как всегда приятно встретить знакомого человека, и так как оно хоть на какое-то время внесло бы разнообразие в нашу монотонную жизнь. А через несколько дней мы все вышли к небольшому аэродрому на встречу с Сашкой.
Надо ли говорить, что в этот вечер нам было не до работы. Мы потащили его к себе, в ту единственную комнату, которая была для нас и рабочим кабинетом, и столовой, а для некототых и спальней, и усадили его за стол. Стол наш не блистал закусками, но зато сверкал водочными бутылками.
Когда были рассказаны все новости, привезенные Сашкой из Новосибирска, когда мы выложили все свои новости – начались песни. Кто-то бренчал на гитаре, а мы орали,стараясь перекричать один другого. Каких только песен мы не пели! Казалось, мы перебрали всё, что только можно спеть в этой пьяной компании. Наконец мы добрались до репертуара Клавдии Шульженко. Гитара бренчала, рискуя остаться без струн, а мы орали:
- В запылённой! связке! старых! писем!
Мне случайно! встретилось! одно!
Но вдруг гитара смолкла. Это Саша положил руку на струны.
- Постойте. Не кричите. Эту песню не так надо петь...
Это было сказано совсем тихим голосом: голосом, никак не вязавшимся с нашей разгульной компанией, но почему-то этот тихий голос подействовал на нас, как ведро воды на разбушевавшихся собак. Вмиг все замолчали. Саша тихонько перебирал струны.
- В запылённой связке старых писем... - начал он.
Он не пел. Это, скорее, была мелодекламация. Саша нараспев произносил слова под аккомпанимент гитары, и глаза его были устремлены куда-то вдаль…
- ...Мне случайно встретилось одно…
- Так ты же не поёшь! Ты же...- начал было Володька, но на него шикнули и он замолчал.
- ...Где строка, похожая на бисер,
расплыпась в лиловое пятно...
Он не видел нас в ту минуту. Он видел ТО письмо, с ТОЙ строкой, омоченной слезами ТОЙ, неизвестной нам женщины…
-...Что же мы тогда не поделили...- не сказал,а выдохнул он из груди.
-...Разорвав любви живую нить,
И зачем листам под слоем пыли
Счастье наше отдали хранить?
Но глубоко вздохнул, набрав воздуха в грудь:
- Хранят так много дорогого
Чуть пожелтевшие листы,
Как будто всё вернулось снова,
Как бу...
Саша оборвал песню, не окончив слова. Тихонько прислонил гитару к столу и, не подымая глаз, произнёс:
- Так надо... Так надо её петь... А вы!.. Ну, наливай, что ли! Осталось там что-нибудь?
ЛУННЫЙ КАМЕШЕК
Ночь. Хмурое и тяжёлое небо опустилось на землю. Был совсем небольшой морозец. Крупными хлопьями падал снег и медленно оседал на заборах, на крышах, на ветвях деревьев.
Я бродил по опустевшим улицам и не спешил выходить к главной площади города, где стояла огромная,вся в огнях, ёлка. Мне хотелось выйти к ней минут за пять до боя курантов...
Было тридцать первое декабря 19.. года.
Из репродукторов неслись радостные новогодние мелодии, во всех окнах горел свет, весь мир готовился к встрече Нового года.
А я тосковал.
Но это была не та, жгучая, доводящая до безумия, тоска; это была какая-то щемящая, сладкая грусть...
Мне не хотелось встречать Новый год в шумной компании, не хотелось видеть раскрасневшиеся от вина и танцев лица своих товарищей, не хотелось вообще видеть людей, но в то же время и тянуло к ним. Мне хотелось побыть одному, но я знал, что когда я подойду к ёлке, там наверняка будут люди, и я ждал этой минуты.
А если – нет? Если ровно в двенадцать часов все будут сидеть за столами в кругу своих семей, своих товарищей и я один выйду на опустевшую площадь?… Конечно, после полуночи, когда уже будет провозглашён не один тост, когда веселью станет тесно в душных комнатах – оно шумною толпою вырвется на улицу, на морозный воздух, к главной ёлке города, но ровно в двенадцать часов… Есть ли ещё такие, как я?
И мне представилось: стрелки часов отсчитывают последние секунды Старого года, во всех окнах, за всеми столами подымают бокалы, а я стою недвижимо, совершенно один, на огромной пустой площади и смотрю на застывшую ёлку. Нигде ничто не шелохнётся, не раздастся ни единый звук, мир замрёт в последнюю минуту Старого года и потом ночную тишину нарушит мерный и торжественный бой курантов…
Бом!.. Бом!.. Бом!..
Эта картина так ясно предстала перед моим мысленным взором,от неё повеяло такой безысходной отрешённостью, таким одиночеством, что я непроизвольно ускорил шаг.
Вот последняя улица, последний поворот, и впереди показалась огромная новогодняя ёлка.
О нет, площадь не пустовала!
Тут были самого различного возраста дети, тут были влюблённые парочки, тут были пожилые пары и даже пенсионеры, и все они, забыв о возрасте, бегали, носились вокруг ёлки, играли в снежки, катались с ледяных гор, словом, дурачились так, как только может дурачиться в новогоднюю ночь и стар, и млад.
Особенное оживление царило у большой ледяной горы, взлезть на которую было не так-то легко, но зато спуститься – в один миг! Забавно было видеть, как немолодая пара взбиралась на вершину, как муж помогал своей жене, сам поминутно скользя и падая, как они, смеясь, достигали, наконец, вершины и она садилась на лёд, а он, желая прокатиться с шиком, стоя на ногах, не удерживался и падал на склон и они, скользя и вертясь, неслись бесформенным клубком вниз, под дружный хохот толпы. А гору уже штурмовали со всех сторон всё новые и новые любители острых ощущений. Смех, хохот, женский визг, гогот мужчин – всё это сливалось в какую-то жизнерадостную какофонию.
Я стоял в стороне и издали наблюдал за этим людским муравейником. Их веселье передалось и мне, грусть ушла куда-то глубоко и хотелось броситься в толпу и кричать, и смеяться, и радоваться встрече с Новым годом.
Кто-то приглушённо засмеялся возле меня. Я оглянулся. Рядом со мной стояла небольшого роста миловидная девушка, лет семнадцати. В её грустных глазах вспыхнула и тотчас же погасла искорка веселья, и тут она обернулась в мою сторону. Наши взгляды встретились. Я невольно протянул ей руку:
-Пойдём!..
И мы бросились – рука в руке – в людской водоворот. Мы летели с ледяной горки, мы бегали вокруг ёлки, мы перекидывались снежками.
- Берегись! – кричал я и запускал в неё снежком.
Она легко увёртывалась в своей коротенькой шубке, лицо её разрумянилось, шапка-ушанка съехала набок, чёрный локон закрывал глаза, но она не замечала этого и бросала в меня снежок за снежком. Потом мы снова бросались к ледяной горке и скользили вниз в бесконечном потоке крутящихся и падающих тел.
Толпа потихоньку редела, а веселье не прекращалось. Но вот музыка,несшаяся к ёлке со всех сторон площади, смолкла. Вмиг прекратился шум. Все застыли в напряжённом ожидании.
- С Новым годом, товарищи! С новым счастьем! –зазвучал голос,и часы на Спасской башне начали свой перезвон.
Мы стояли друг перед другом, с ног до головы облепленные снегом.
- С Новым годом!- произнёс я и поцеловал её в щёку.
- Спасибо... - чуть слышно прошептала она и неумело прикоснулась к моей щеке губами. И снова в её глазах мелькнула и пропала яркая искорка.
А вокруг ёлки опять царило веселье и снова звучала светлая и радостная музыка. Но нас уже не влекло в толпу, и, взявшись за руки, мы пошли бродить по городу.
Снегопад давно кончился. Небо очистилось, и яркие кристаллики звёзд только подчёркивали глубину его.
Всё это было похоже на сказку. Сказочной была ночь, сказочной была эта неожиданная встреча. Сказочна была она сама – эта фея, с загадочной искринкой в глазах. Было странно, что я не спросил сразу её имени, а теперь мне казалось это неудобным; странно, что мы перешли сразу на «ты».
Я понимал, что она неспроста вышла одна в эту новогоднюю ночь, но не хотел её расспрашивать ни о чём и не хотел говорить о себе. На душе было радостно и светло, и не хотелось чужими и своими жалобами портить эти минуты. Она, видимо, чувствовала то же самое, что и я, и поэтому тоже ни о чём не расспрашивала меня. Мы болтали о чём угодно, только не о том, что у нас наболело на душе.
- Знаешь, какая у меня самая любимая звёздочка? – спросила она и указала на совершенно неприметную искринку близ созвездия Кассиопеи.
- А хочешь, я подарю тебе её?
- Как?! – рассмеялась она. – Ты же не достанешь!
- Ну и что ж! Пусть не достану. Но когда ты будешь смотреть на неё, вспоминай эту ночь и то, что я подарил тебе эту звёздочку.
- Хорошо... Я буду помнить об этом.
Некоторое время мы шли молча.
- А что же я подарю тебе? – вдруг спросила она,повернувшись ко мне, и замолчала,о чём-то задумавшись. Потом медленно достала из глубины потаённого карманчика крохотный свёрточек, развернула бумажку, и не её ладони оказалась маленькая молочная капелька.
- Что это? – спросил я.
- Это лунный камешек... Я всегда ношу его с собой. Говорят, он приносит счастье.
Она смотрела в свою ладонь на матовую капельку, потом протянула её мне:
- Хочешь?
- А ты? У тебя теперь не будет талисмана.
- У меня твоя звёздочка... Бери!
Мы долго ещё бродили по совершенно опустевшим улицам засыпающего города.
Скрипел снег под ногами.
С тех пор лунный камешек всегда со мной. Он не принёс мне счастья. Счастье было со мной и ушло от меня в ту необыкновенную новогоднюю ночь.